Острова психотерапии: Морено — открыватель новой земли

Отрывок из книги Леонида Кроля «Острова психотерапии». Глава «Психодрама: истории и люди»

Психодрама — это когда Вам предлагают проиграть то, что и рассказать-то язык не повернется. У психодраматистов вообще не больно поговоришь: «И тут он меня послал на...» — «Покажи, как ты туда пошел. Кто в группе мог бы сыграть?..»

(с) Екатерина Михайлова, «Словарь скептика»

Морено, вестником методов которого явился к нам Йоран Хогберг, особенно ценил так называемое «теле». Мне до сих пор это кажется наиболее загадочным из его понятий и методов. Это подобно внезапно появляющейся вспышке понимания, симпатии, связи. Именно — внезапная вспышка, искра, концентрированное озарение, где, как в первичной сцене, разворачиваются варианты возможного. Это из разряда вещей, которые либо есть, либо нет. Приблизительно это описывается как: «Я здесь — я тоже здесь», «добавка жизненности к жизни», «особое касание», «связь обыденного мира и рядом находящегося», «освобождение от лишнего мирского и привычного». «Теле» может быть принесено человеком, помнящим о нем внутренне, и затем разделено с другим или «разлито» в группе.

Самого Морено одни люди начинали любить и принимать сразу, а другие — столь же скоро и явно отвергать. Это четкой линией проходит через всю его биографию. Дети в парках Вены или проститутки в его первых группах, психиатры в Америке или те, кто приходил к нему учиться, непременно поляризовались этим его свойством. Морено имел особенность мгновенно «влезать в шкуру», дублировать других и предлагал им, в свою очередь, сделать то же. Причем это невольное соревнование в сопричастности, близости, даре мгновенного понимания он заведомо всегда выигрывал, но оставлял возможность самой игры, вплоть до материализации ее правил и превращения их в инструмент. Это было похоже на укрощенную маниакальность. Мгновенно вырастающая фигура, становящаяся отцом, «генеральным свидетелем», феей или Богом, и вдруг — открывающийся горизонт возможного — с подарками, пусть пока и виртуальными, но доступными, переносимыми через границу воображения. Фигура могла опекать, подбадривать, брать с собой в игру, выводить из собственной нерешительности, ограниченности «объективного» мира. Избавлять от кажущихся обязательными связей и долгов. Такая «прививка» возможности, достижимости, вариативности увлекала и позволяла отправиться в то самое путешествие, как в неожиданно поданной карете для Золушки. Имелись и дополнительные условия (как и в правилах сказок), требовавшие сохранения и умножения предоставленных возможностей: следовало «не улетать слишком далеко», видеть малых мира сего и мелкие детали, быть в контакте с реальностью «под ногами», а еще перебирать крупу и чистить кастрюли. Промежуточными техниками было напевание песенок и возможность жить в своем «личном замке» за печкой.

Морено прожил свою жизнь насыщенно и успешно, многое из его возможностей и умений оказалось превращенным во всевозможные техники. Главным, наверное, было закрепление права на место в реальности таких частностей, как: «теле», «зеркало», «дублирование», «усиливающий диалог», «дополнительные Я», «группа персонажей внутри прежде целостного Я». Морено не больно жаловал цензуру, власть и вообще социальное во всех видах, но он нашел способ взаимодействия с ними, не конфликтуя и извлекая массу неожиданной энергии из своей непокорности, а также предоставляя эту возможность и другим. Собственно, сам конфликт был скорее побочным эффектом. Значимым было именно извлечение энергии новым способом. Он как будто выявлял у себя то, что привыкли мягко называть психопатологией, и не только не скрывал этого, как было принято, но начинал излучать и делиться этим с другими. Морено менял нечто во внешнем мире с помощью этой внутренней «радиации», точно дозируя ее, и оставлял мир вокруг себя заряженным, измененным, наполненным новыми продуктами.

Как-никак Морено родился в 1889 году (впрочем, в различных источниках нет единства по этому вопросу). На его веку появились и ядерная физика, и генетика, и эксперименты новой социальности. Атом больше не был неделимым. Как и личность. Или отдельные правила. Старая система, казалось бы, такая удобная еще в XIX веке, была безвозвратно нарушена. В XIX веке все делали медленно и долго. Франц-Иосиф правил Австро-Венгрией почти шестьдесят лет, как и королева Виктория в Англии, именем которой была названа целая эпоха. Морено вряд ли умел прожить следующий день, как предыдущий. В этом была для него личная свобода, важный компромисс: он оставался связан с традицией и в то же время был устремлен в будущее, открыт совсем иному времени, в которое он периодически заглядывал. Он балансировал на этом острие, для чего требовалась особая гибкость, частые переходы туда и обратно, при этом ни одно из упомянутых времен не могло считать его полностью своим, равно как и он не мог полностью отказаться от каждого из них.

В своей личной мифологии Морено уже в четыре года, играя с детьми, старался быть Богом, сидел (не фигурально, а фактически) выше всех, и если падал, то часть времени проводил в воздухе, «в полете». Это он старался повторить потом множество раз в своей жизни, при том, что падения могли быть и больнее, чем в детстве, но и полеты оказывались дольше, и претензии очевиднее. То, что он учился сидеть на краешке стула (а также стола, кафедры, положения в новой для себя группе) повторялось множество раз. Потом он стал учить этому и других: не сидеть в своей надежной реальности, на своем стуле слишком плотно. Стараться летать и ловить тот миг, когда воображение еще не приводит к падению. Уметь держаться за возможное, другое — в своей жизни или в чьей-то рядом. Присваивать это на секунды, успевать ориентироваться, развивать то самое «теле» и пробовать сделать еще один шаг. Казалось, что рядом с привычной реальностью он «ставил» не только несколько воображаемых (на разных дистанциях возможного), но и реальности других людей, и еще нечто, считавшееся достоянием реальностей высших.

Довольно сложно мысленно воссоздать атмосферу создания психодрамы. Это ведь заняло у Морено несколько десятилетий. Когда он родился, его матери было пятнадцать, а отец все время где-то разъезжал. Через несколько лет они развелись, собственно Морено — это имя, а не фамилия его отца. Его мать писала свой год рождения при появлении следующих детей каждый раз по-разному. Страна, на территории которой он родился, распалась, поэтому его даже не брали ни в одну армию, так как было непонятно, кто он, собственно, такой в отношении подданства. Учился он сначала, кажется, на философском факультете, потом перевелся на медицинский, но занимался скорее театром, если вообще можно считать разрушение сложившихся традиций постоянным занятием. Трудно что-либо говорить о Морено точно, если даже прекрасная его биография, написанная Рене Марино , с проверкой всех фактов, очень осторожна. Определенно из нее видно только то, как неустойчиво почти все в жизни главного героя.

Но вернемся к Хогбергу. Другая моя встреча с Йораном состоялась в Амстердаме, во время первой для меня международной конференции по групповой психотерапии. Фигура Хогберга казалась большой, несколько загадочной и находилась вдалеке. Ему мы были обязаны приглашением в Европу, он тогда начал вести у нас первую длительную программу. Я хотел договориться о своем участии в его российской программе: так я и появился на его мастерской. В то время мой английский позволял скорее «догонять» происходящее и располагал к свободным и очень быстрым фантазиям. Отчаяние от того, как много упущено, соревновалось со шквалом новых впечатлений. Вполне можно было казаться себе Одиссеем, скитающимся по капризным морям и островам, полным неожиданных смыслов. Йоран был одним из таких островов, загадочным, но требующим если не покорения, то знакомства. Поход на его мастерскую был безопасным предприятием только с виду, получить отказ от дальнейшей программы мне очень не хотелось. Мастерская же была весьма специальной. Речь шла о случае психоза в тюремных условиях, фигурировали какие-то ужасы пополам со страстями и отец протагониста.

Народу было так мало, что спрятаться среди них не было никакой возможности. Ни психоз, ни тюрьма, ни психодрама, ни сам Йоран не казались мне спокойными гаванями. Спасительным было только полное непонимание происходящего. Сейчас мне кажется, что Хогберт был несколько разочарован количеством пришедших людей и столь скромным интересом к заявленной им теме. Тут уже не было красного сукна и несметного количества туземцев с горящими глазами. Мрачные сцены человеческих страданий и метаний, как и профессиональные красоты метода от меня явно ускользали. В дальней комнате университетского здания было темно, окна выходили куда-то во двор, и единственное, что хоть как-то связывало меня с происходящим, было некогда имевшее место чтение Достоевского и Эдгара По. Мне кажется, что в профессиональном обучении ничто так не полезно, как длительное непонимание, при условии, что не отворачиваешься ни от происходящего и объекта (которого, собственно, не понимаешь), ни от своих чувств, ни от надежды и попытки все-таки разобраться. Стоит убрать хотя бы одно из этих слагаемых будущей формулы успеха, как, подобно правилам в детской игре, сразу же возвращаешься на несколько ходов назад.

Йоран за шесть лет работы научил меня многому. Чему-то прямо, а чему-то косвенно. Что-то пришло не только от него, но он был мощным носителем той культуры, которая была устоявшейся и последовательной тканью, реальностью параллельной жизни.

Наши занятия продолжались не только долго, но и в одной группе, со своими обтачиваемыми и неожиданными реакциями. Проработка имела значение не меньшее, чем само наделение техниками. Вначале нам хотелось именно инструментария, вооружения, наглядных отличий и сил, получаемых, чтобы передавать их далее. «Про себя» было как-то вторично — «придет потом, по дороге». Между тем именно это и видится сейчас наиболее ценным. Например, мне оказался крайне полезен тренинг терпения. Очень заманчивой была возможность говорить о чувствах, не сбиваясь на интерпретацию. С чувствами все было далеко не так просто. Они появлялись произвольно и как бы не «масштабировались». О чем сказать, что может быть интересно, что стоит еще «доварить», чего может быть потом стыдно? Требовались непосредственность, доверие к себе, само «смутно ощущаемое» и было ценностью. Тут была желательна истинная свобода ассоциаций, а она приходила нелегко. Прошло немало времени, пока возникло доверие к пятым и шестым значениям, помимо первых и вторых ассоциаций, которые были такими обжитыми, понятными и лежали на самом виду. Только стоило их подобрать (считая внутреннюю работу уже состоявшейся) — и возникала своеобразная пробка, выход в банальности: они казались растениями культуры, а разрастались, как сорняки.

В технике нашего обучения у Йорана были элементы послушания — когда ученик помогает учителю, приглядывается к мастерству, незаметно взрослеет, примеривается к самым азам профессии. Это была своеобразная и очень медленная прививка иного. Очень постепенный перенос техник в жизнь. Был, например, тренинг «различения и влияния контекста». Это сейчас я могу его так назвать. Схватывание панорамным взглядом по нескольким репликам актуальной схемы семьи или того, что Морено называл «социальным атомом». Нечто из малой истории, из переносимого семьей опыта, который особенно заряжен для индивидуума.

Мне кажется, что изначально в личности Морено было как раз это: стремление удержать множество вдруг возникших миров в особой «пыльце», в осколках зеркала целого мира, при том, что каждый из них может развернуться, и никто не знает, что окажется важным и продолжающимся. Морено любил «завладевать». Присваивать, хотя бы в своем воображении. Всю жизнь он вел тяжбы по поводу своей интеллектуальной собственности. Это могло касаться прообраза современного магнитофона, термина «пустой стул» — общего имущества с Перлзом , — или проекта особой сцены для психодрамы.

В варианте легком, укрощенном, превращенном в технику, множество миров сокращались до психодраматического рисунка, который намечал протагонист, а вместе с ним продолжал и «раскрашивал» директор, временный, и тем самым очень укрощенный Бог сессии. Главным тренингом для которого было уходить в тень. Появление из тени и исчезновение в ней, следование за тонкой нитью чувств другого, направление его по пути возможностей, а не диктат правил, было особым искусством. В методе возникли и другие направляющие. Резонанс между участниками группы, разогретыми «другими Я» протагониста, расстановка их на разные расстояния от центра, которым на время сессии становился герой, были важными инструментами для управления могуществом и последующим смирением. История сохранила много случаев претензий Морено на всемогущество, свидетельств его дурного характера, но мне видится, что он продвигал тонкий тренинг смирения. Йоран привез нам именно эту его сторону: тернии пути создателя, его неудобства, в обилии сыпавшиеся на находившихся рядом с ним, остались за кадром.

Способность «влезать в шкуру» другого, схватывать происходящее внутри него, выдавать свои спонтанные чувства, быть готовым сыграть и выразить внешне, а не сказать или подумать — все это работало на ценность мгновенности, ситуативности, случайности. Налицо в действии были два главных принципа психодрамы, декларировавшихся Морено: спонтанность и креативность. Этому и предполагалось научиться. Оборотной стороной спонтанности была «непривязанность к старому», умение забывать и отказываться. Далее шла как ценность способность «висеть в пустоте», не ведая следующего шага. Тут уже было недалеко до грозных интеллектуальных игрушек века, приводящих человека к самому краю бездны — одиночества, пустоты, близости смерти, отчаяния, страхов, чувства абсурдности жизни. Техники психодрамы были определенно оптимистичны, они предполагали высокую душевную подвижность, но для этого надо было сначала отойти от привычных установок. Свои сложности были и с креативностью. Найти новое всегда неплохо, с этим мало кто спорил. В психодраме это новое творилось на глазах, без подготовки: традиционные клише всех видов были то ли куда-то вынесены, то ли утеряны. Что совсем не добавляло спокойствия. Сессии учили действовать и чувствовать, оглядываться, «бормотать про себя» и тем более задумываться (в традиционном смысле слова). В этом для меня и состояла важная часть тренинга. Я-то привык стремиться понимать и еще больше — надеяться на дальнейшее постижение. Этакое многовековое изучение Книги, ее сопоставление с жизнью, где вечному мальчику, представителю одного из самых старых народов истории, надлежало совершенствоваться в чтении текстов. Неписанный Завет знания предполагал его накопление, оттачивание и передачу дальше. А здесь требовалось отказаться от всего этого. Неслучайно Морено был всюду не дома. В его еврействе, религии, его европейском происхождении не было понятно, каков его родной язык и где его отечество. Он старался сам себе стать отцом, присвоив имя своего родителя на долгие годы как фамилию.

Леонид Кроль

Приобрести книгу «Острова психотерапии» можно в нашем интернет-магазине »