"Вчера наступает внезапно"

Екатерина Михайлова: «С какого-то момента мне показалось важным жить не столько быстро, сколько внимательно!»

Новая книга Екатерины Михайловой «Вчера наступает внезапно. Психодрама и культура повседневности» о времени и о методе. О том времени, в котором запечатаны наши силы и скрыты возможности, и о том методе, который в состоянии соединять события, чтобы не выпасть из времени в хаос и бессмысленность.


- Екатерина, материалы и статьи для книги собирались не один год, почему же книга написалась именно сейчас?


- Поскольку я состою в сообществе психологов-практиков очень давно, всю свою сознательную жизнь, года с 1977, я что-то делаю в формах, которые так или иначе соответствуют времени.  Я все время нахожусь в этом поле. Изменений же за это время произошло множество, и не только во внешнем мире, но и в самой жизни сообщества. В какой-то момент мне стали очень интересны две вещи. Первое. С одной стороны, при работе с клиентскими группами выстреливает такое явление, которое я называю «прошлое-в-настоящем». Что именно из прошлых событий и по какому конкретному поводу оказывается важно переосмыслить именно сейчас? А с другой стороны, всякое развитие или терапия всегда предполагают изменение отношения, в том числе, и к личной истории. События были и были, их изменить нельзя, но их понимание, а соответственно, картина собственной истории, тоже меняется вместе со временем.

Но при этом есть еще вторая линия, которая меня тоже интересует. Поскольку все помогающие практики не являются герметичными, они тоже реагируют на этот «сквозняк времени». Как если бы мы с нашими клиентами вместе двигались по реке времени, и поскольку мы смотрим друг на друга, нам некогда оглядываться на берега. А это важно!  Ведь кроме событий, которые происходят в жизни человека, есть еще то время, которое проживает нас. Как же можно быть хорошим «сопровождающим по времени», если не отслеживать, как оно влияет на собственную работу! Есть масса забавных заблуждений. Например, кто-то говорит: «В кризис у вас, наверное, работы прибавилось?» Да нет, не прибавилось. Или еще такой стереотип: «В моде сейчас вот это название, вы не хотите тоже так назваться?» Не хотим.


И мне хотелось, чтобы в этой книжке был какой-то движущийся сквозь время (в основном, это девяностые, но  прихватились немного и нулевые) голос, хотелось ниточкой другого цвета одновременно немного «повышивать» и на тему самого нашего сообщества. Тем более, оно у нас непростое. Всех людей, у которых в дипломе написано «психолог, преподаватель психологии» я «своими» считать не могу - хотя бы потому, что в Москве такой диплом дают чуть ли не 60 вузов. Есть люди и в академической психологии, которых я глубоко уважаю и с которыми интересно разговаривать, но все равно я себя все-таки идентифицирую, с одной стороны, как психолога-практика, с другой - как психодраматиста. И эта профессиональная идентичность тоже крайне важна. Потому что, как мне, к сожалению, кажется, пройдет еще совсем немного времени, и даже если у тебя есть приличное психологическое образование, сообщать об этом внешнему миру, может быть, уже будет и не надо. Потому что ты будешь отвечать только за себя, за то, что знаешь и умеешь сам, а не за все то, что этим словом будет названо.


Поскольку на клиентов сыплется со всех сторон информация, которая формирует восприятие, все время приходится думать о том, как не попасть в те куски поля, которые уже мертвы и обессмыслились настолько, что там нечего делать.


- Вы являетесь экспертом, консультантом, учителем для многих психологов. Можно ли отнести вашу книгу к учебникам?


- Эту книжку я не задумывала как учебник. Как об учебнике, или даже руководстве, я думаю о следующей - о книге, посвященной групповой психотерапии. Я много лет читаю этот спецкурс и вижу по студентам, что они переменились. Это  совершенно другие люди, чем те, которые сидели в аудиториях прежде. Еще 10 лет назад были вещи, само собой разумеющиеся. Допустим, то, что люди к 4 курсу должны знать, что - нет, а что - может быть. Но сейчас угадывать это становится все сложнее. Потому что приходят  учиться те, кто еще в детстве или в подростковом возрасте попал в полосу высокой неопределенности жизни в целом, от чего у них странные представления и о своей будущей специальности, и о том, что читать обязательно, а что необязательно. И разумеется, представления о группах и об именах, известных в этой области. Я подумала, что было бы правильно написать что-то вроде руководства просто затем, чтобы поделиться тем, что я знаю, а они нет. Не потому, что они глупые, а потому что им негде узнать об этих практиках. В 90-е мы очень удачно попали в волну массового обучения, когда кто только из звезд мировой величины не приезжал к нам в Россию, кого только мы здесь не принимали! Мы и сами много ездили, и в результате получили какую-то картинку мирового процесса. Во второй половине 90-х этот процесс несколько иссяк, пришли другие времена. А следующего захода уже не будет. Потому что сами эти люди - блестящие профессионалы самого высокого класса - тоже не вечны. Они умирают, или им становится просто неинтересно ездить по миру.

Кроме того, в книге о групповой психотерапии я хочу описать и свой опыт, полученный из разных источников. И в официальных медицинских учреждениях, жизнь которых известна мне изнутри, и в негосударственных образованиях, и на конференциях, и в результате близкого знакомства с разными цехами и сообществами внутри нашей профессии. Напрашиваются некие сравнения, обобщения, тем не менее, по жанру это, может, такое немножко еретическое, но все же руководство.


В книге же «Вчера наступает внезапно» меня все-таки в первую очередь интересовали не технические или методические вещи. Здесь я немного отхожу от вопроса «как это делать», меня больше интересует другое - «что это значит»? Я  рассматриваю сессии не как описания того, что делает тренер, а как возможность показать, что делают клиенты. Сессия вертится вокруг типичного психодраматического вопроса: где мы и что здесь важно для тебя?


Понятно, что когда ты работаешь, ты работаешь на практический результат, но, тем не менее, в результате получается еще и некий человеческий документ. Мы же рассматриваем фотографии, дневники, письма как свидетельства. Клиентская работа в тренинге или терапии - точно такое же свидетельство, в каком-то смысле личный документ. Если это с кусочком контекста подробно зафиксировано, то, по сути, это является своего рода окошком в картину мира этого человека или какой-то группы людей (не всегда бывает только про свое), которую другим способом получить трудно.

Для того, чтобы человек рассказал или вспомнил что-то подлинное, на сессии нужно найти то, что его цепляет. Этот способ работы - «прошлое-в-настоящем» - очень отличается от воспоминаний на холодную голову, когда мы начинаем придумывать то, что от нас требуют. Если спросить человека без подготовки о главных событиях, он их сочинит, успев подумать, зачем вы спрашиваете, кто узнает его ответ, что сейчас принято считать по этому поводу.  То есть, это уже будет отредактировано по многим параметрам. А когда с человеком разговариваешь про то, что его реально беспокоит, волнует и чего ему хочется, когда у него что-то дергается внутри, и ты спрашиваешь - «на что это похоже?» «когда это с тобой было раньше?» или даже просто «ты где сейчас?» «что для тебя важно?» -  он прекрасно понимает, про что вопрос. Вот это самое удивительное!

Когда рассказываешь об этом на бумаге, иногда это кажется натяжкой, кажется, что так не может быть. Утверждаю со всей ответственностью, что может. Это какое-то другое качество отношений со временем, потому что речь идет о событиях, состояниях, чувствах, которые имеют продолжение в настоящем. Они легко отзываются, когда затронута струна, это  и есть то, как человек на самом деле себя помнит. Иногда это слишком болезненно, и с этим приходится работать, но в любом случае это ответ на вопрос, как наша история, и не только личная, влияет на наше сегодня. Вопрос, согласитесь, занятный! Мы не хотим быть полностью определяемыми своим прошлым, мало ли чего мы там наворотили, мало ли какие ошибки совершили, мало ли что с нами делали обстоятельства или другие люди. Но единственный способ более свободно обходиться с прошлым - это пытаться его понять и иметь в виду. Потому что нет людей, более зависящих от своей истории, чем те, которые утверждают, что они ничего не хранят, и каждый раз начинают с новой страницы, с чистого листа.


- То, что вы описываете в книге, это не кейсы или истории болезней, это ваше личное отношение, ваша работа, ваш метод. Как вы стали заниматься психодрамой? Почему именно психодрама? Это вы ее нашли или она вас нашла?


- В самом начале 90-х или даже в самом конце 80-х в России начался период бурного знакомства  с международным опытом. Ребенок у меня тогда был совсем маленьким, и я в этот процесс не сразу включилась. Как мне помнится, первое мое знакомство с психодрамой состоялось на психодраматической секции Ассоциации психологов-практиков, которая собиралась по четвергам на Пятницкой. И прежде, чем я увидела мастеров, были просто коллеги, которые что-то видели в оригинале, что-то передавали. Те, кто постарше, помнят, что в семидесятые-восьмидесятые годы было огромное количество домашних семинаров, что-то кто-то самопально переводил, вообще, надо сказать, жизнь сообщества тогда была довольно насыщенной. Нас было мало, мы практически все друг друга знали лично, кто-то все время придумывал что-то интересное. Если люди впервые в жизни ехали на международный конгресс, то после возвращения надо было немедленно собрать народ, рассказать, показать то, с чем они там встретились. Поэтому первый адрес моего знакомства с психодрамой - семейная консультация на Пятницкой, где кто-то из наших тогда работал, и где нам предоставляли  помещение. Мы уже были довольно взрослые, работающие люди, но для нас это была первая попытка начать систематическое обучение. Надо сказать, что наши западные партнеры отнеслись к этой работе всерьез, и эти часы нам потом засчитали как сертификационные. А часов этих было немало! Причем, не было настроя: «я вижу что-то прекрасное и замечательное и думаю о том, что я тоже так хочу!». Нет, мы обучались «в горизонтали» со своим собственным опытом: они вот еще делают так, и так, а давайте и мы это попробуем. Поэтому я не знаю, кто кого нашел - я психодраму, или она меня.

Недавно мы отметили 20-летие нашего сообщества, потому что первая программа началась в 1989 году. Психодрама в России имеет хорошую, счастливую судьбу. И, мне кажется, причин тому несколько. Во-первых, мы все здесь большие скептики в отношении слов, а все-таки один из главных тезисов метода - не рассказывай, что случилось, а покажи, как это было. Мы и в жизни все время вынуждены ориентироваться на это «как». На интонацию вместо слов, на подтекст, на второй план, потому что имеем веские основания первому плану, не ошибаясь в этом, систематически не доверять.

А во-вторых, индивидуальная жизнь в обратной перспективе оказывается и более интересной, и более драматичной, вообще другой. Психодрама же в силу того, что это старый метод, имеет потенциал соединения разорванного. Это метод, придающий смысл, соединяющий разорванные кусочки того, что, по словам Хаксли, является «цепью дурацких случайностей».

И, наконец, психодрама может жить под нашим небом счастливо, потому что в ее собственном «генетическом коде» есть тяга к местам не очень уютным. Психодрама изначально умеет обойтись и с травматическим опытом и принять вещи, которые трудно принимать. Сам Морено много работал с контингентами, которые считаются неблагополучными - с безумцами, заключенными, людьми, находящимися не в лучшей поре жизни. Сейчас очень сильна психодраматическая школа в Латинской Америке, где в общем, жизнь неспокойная и неблагостная, с историей, полной печальных эпизодов.

И, пожалуй, я вижу еще одну причину, почему в России и психодраматистов много, и они разных жанров. Все-таки в российской культуре к тому, что имеет театральные корни, отношение более почтительное и серьезное, чем где бы то ни было в мире. Я уж не говорю о том, что 20 век - это век великих режиссеров: Станиславский, Мейерхольд, Таиров. Но сама российская идея такова, что театр - не для развлечений, это место серьезное, куда приходят, чтобы понять, прочувствовать, испытать катарсис. В конце концов, назовите другую страну, где к театру относились бы настолько серьезно, что режиссеров бы убивали! И где еще люди, как во времена моей юности, могли ночами на морозе стоять за билетами в театр? Где-то в культурных кодах все-таки записано, что театр у нас является местом постижения, а не отвлечения. До такой степени, что у нас даже существуют кукольные спектакли, на которых рыдают, например, как у Резо Габриадзе в «Битве на Волге».


- Вы написали, что эта книга стала для вас еще и «профессиональной рефлексией собственного развития». Как вам понравилась она в этом качестве? Вы сами довольны тем, как это получилось?


- Нравится мне она или не нравится, но она для меня важна. Нравиться - это такое свойство, которое без теней. Когда нам что-то нравится, мы видим как бы одну сторону этого. А когда к чему-то относишься как к части своей жизни, всерьез, оно перестает описываться этим бестеневым способом.

Книга для меня была хорошим поводом понять, что на самом деле я много лет пишу, в общем, про одно и то же, несмотря на разные жанры. Другое дело, что в 1994 году - а самая старая глава в книге относится к этому году - было еще ощущение, что при всей тревоге и драйве того времени нас ожидают открытия, приключения, новые начала. Последующие события показали, что нас ожидали закрытия и окончания. Поэтому с какого-то момента мне показалось важным жить не столько быстро, сколько внимательно.  Когда происходит много интересных событий внешней жизни, стремишься  успеть, узнать, услышать. А потом становится понятно, что бегом  уже не надо, но можно сесть и рассмотреть внимательно, что же это было. И ответы иногда оказываются удивительными.


Как всякий человек, который много чего написал, я вижу сейчас такую, например, занятнейшую закономерность: то, что кажется злободневным, актуальным, устаревает мгновенно. Через три года смотришь - боже мой, неужели это казалось интересным, как странно! А вещи, касающиеся частного человека, личная история надоесть и устареть не могут. Они не могут исчезнуть. Я была удивлена, озадачена и порадовалась, когда обнаружила в совсем старой книжке «Человек-оркестр», которую мы написали вместе с Леонидом Кролем, свои слова: «почерк друга или походка старушки-соседки оказываются чем-то более постоянным и надежным, чем вздувающиеся и лопающиеся пузыри социальных институтов». Так было, так есть. И это прядение нити, соединение событий, последовательность, без которой невозможно обойтись, чтобы не выпасть из времени в хаос и бессмысленность, кажется важной работой. О ней мне и хотелось хотя бы отчасти написать в этой гирлянде письменных текстов, которые с разных сторон аранжируют тему.

 

Записала Ирина Белашева.

Возврат к списку