Текст #000882

Отказавшись и далее от всякой попытки изложить что-либо в хронологически последовательном порядке, попытаюсь рассказать на этих страницах хоть кое-что из того, что время от времени возникало в памяти во все эти годы, прожитые без Довженко.

Из украинского села в Москву приехала погостить к Довженко его мать, Дарья Ермолаевна.

Гладко зачесанная на прямой пробор, в темном платке, повязанном вокруг головы, в темном же шерстяном платье, она сидела в московской квартире сына за столом, накрытым в ее честь. Сын собрал ради приезда матери отборную компанию. Были тут известный архитектор п известный физик, два кинематографиста, писатель, которого знала и чтила вся страна, и даже один генерал.

Мать почти не притрагивалась к еде.

Люди, собравшиеся за столом сына, тоже не столько ели и пили, сколько разговаривали, в отличие от матери, которая молчала.

Разговор за столом шел обычный, городской разговор обо всем и ни о чем. Перебрасывались именами писателей, названиями книг, фильмов, заспорили о современной архитектуре...

Мать слушала, всем своим неулыбчивострогим видом показывая вежливое внимание. Но по мере того как раскручивалась, перескакивая с предмета на предмет, беседа, по мере того, как становилась она все шумнее и беспорядочнее ввиду того, что гости, по городской привычке, не стесняясь, перебивали друг друга, лицо матери становилось все скучнее и скучнее. Наконец мать и вовсе пригорюнилась. Сын, почувствовав неладное, тревожно поглядывал на нее. Неожиданно все услышали ее голос. Как случилось, что ее тихий голос ясно услышался в шумном многоголосье, наполнявшем комнату, может быть объяснено только тем, что мать, почитавшаяся в селе, где она проживала, доброй ворожеей (это поведал мне как-то Довженко!), пустила в ход свои колдовские навыки...

— Сашко, а Сашко, — обратилась она к сыну, — может, засшваем? — Мать произнесла это с такой певуче-откровенной тоской по красоте, которую, очевидно, не умели создать эти люди за добрым застольем, что все тут же и примолкли.

— Засшваем, мамо.., чего же вам хочется? — прозвучал в воцарившейся тишине негромкий ответ и вопрос сына.

...Они пели в два голоса. Я не вспомню ни слов, ни мелодии. Помню, что песня была медленная и печальная. Мать вела песню. Сын подпевал низким баском, чутко угадывая все переливы и «отходы» в сторону, которыми мать свободно украшала песню. Ее расплывшееся с возрастом лицо подобралось и похорошело. Глаза глядели по-молодому мягко...

...Много написано и сказано о народных корнях творчества Довженко. Но никакие статьи, ни даже самые обстоятельные исследования не сказали мне столько о совершенной сопричастности Довженко народному, сколько сказала эта медленная, невеселая песня, которую мать и сын дыхание в дыхание несли вдвоем, как счастливую ношу.

Жаркий день московского лета клонится к вечеру. Мы бредем с улицы Воровского, где тогда помещалась сценарная студия, домой, на Можайку.

Довженко расстроен, вернее, никак не может успокоиться. На заседании редакционной коллегии, бессменными членами каковой состояли и он и я, обсуждали сегодня очередной сценарий. Состав нашей коллегии был сильный, но разномастный, и по каждому поводу, важному, а иногда и неважному, вспыхивали горячие споры — был бы только повод! Застрельщиком в этих спорах частенько бывал именно Довженко. Заспорил он и на этот раз. Повод для спора дала ему небольшая любовная сцена-объяснение, написанная автором в той жизнеподобной манере, которая бытовала в те годы (бытует подчас и в нынешние времена). Жизнеподобие, выдаваемое за «правду жизни», быстро выработало свои стилистические штампы. По этим штампам полагалось объясниться в любви междометиями, недомолвками, недоговоренностями. Живое слово мертвело в бесчисленных многоточиях, якобы воссоздававших естественность бытовой речи. Диалог топтался на месте, еле перебирая слабыми ножками. Хочешь заработать в интернете без вложений? Это реально!